Современное положение Турции позволяет назвать государство региональным лидером. Государство является региональным центром силы на Ближнем и Среднем Востоке, служит опорным пунктом для американской внешней политики [1].

Внешнеполитическая активность Турецкой Республики после распада биполярной системы международных отношений была направлена, в том числе, на периферию своих южных границ, где государство традиционно имеет интересы. В тоже время, в 2003 году администрация Д. Буша выдвинула план создания нового геополитического пространства «Большой Ближний Восток», суть которого заключается в демократизации и модернизации территории от Марокко до Пакистана, включительно территорию от Казахстана до острова Маврикий в Индийском океане, в котором Турецкой Республике отводится роль посредника и, возможно, государства-модели [2]. Так, выступая 6 ноября 2003 года в Вашингтоне, президент США Дж. Буш заявил, что установление демократии на Ближнем Востоке будет основным приоритетом внешней политики США на ближайшие десятилетия, «появление свободного Ирака в самом сердце Ближнего Востока станет переломным моментом в процессе глобальной демократической трансформации».

Российский вызов

Украина еще с советских времен была важнейшим нефтетранспортным звеном для экспорта российской нефти на европейский рынок. Российские компании были и остаются основными клиентами украинской нефтетранспортной системы. В условиях экономического кризиса 90-х и спада нефтедобычи, трубопроводная политика России была ориентирована преимущественно на использование существующих мощностей как в РФ так и за ее пределами. Она претерпела существенную трансформацию после того, как в 2000-ом году начался динамичный рост объемов нефтедобычи, поползли вверх мировые цены на нефть. Трубопроводная политика всегда была одним из важнейших элементов геоэкономических и геополитических стратегий. Тем более, для такой амбициозной страны как Россия и ее нынешнего режима.

Политика России направлена на создание мощностей в обход традиционных транзитных стран, прежде всего Украины, Польши, стран Балтии. Если взять Балтийский регион, то в нефтяной сфере ярким примером этого будет Балтийская трубопроводная система, а в сфере транзита газа - проект Северо-Европейского газопровода. В Черноморском регионе – это расширение мощности Новороссийского нефтетранспортного узла и байпассы Босфора (Бургас – Александруполис). В газовой сфере – это российско-турецкий трубопровод “Голубой поток” через Черное море. В этом контексте показательно прошлогоднее высказывание главы «Транснефти» С.Вайнштока о позиции России в вопросах транзита: «необходимо уйти от транзитной зависимости. Россия имеет уникальную возможность ни от кого не зависеть в транспортировке нефти. У нас есть собственный выход на Тихоокеанское побережье, в Северный Ледовитый океан, в Черное море и на Балтику». Конечно, с позиции России такая транзитная политика является вполне очевидной и логичной.

Грузино-абхазький конфлікт на відміну від інших конфліктів пострадянського простору відрізняється низкою суттєвих особливостей.

Перша з них - формування суб'єктів конфлікту. Головним чинником формування абхазької еліти як основного суб'єкта конфлікту був етнічний. Цей чинник був не тільки критерієм самоідентифікації та об'єднання абхазької еліти, а й важливим засобом її мобілізації у розмежуванні та протистоянні панівній грузинській номенклатурі. Причому остання протягом усього існування Абхазії у складі Грузії сприймалася абхазькою елітою як основний ворог, супротивник на шляху до політичної влади в республіці. Такому сприйняттю значною мірою сприяла етнічна окремішність грузинської владної еліти, а також неможливість інкорпорації в неї абхазців.

Вопрос участия Украины в транснациональных проектах транзита углеводородов, сегодня, как никогда актуален. Тем более, что транзит – это получение альтернативных источников энергоносителей по дефолту. Однако, все попытки нового правительства найти выход из ситуации наталкиваются на достаточно мощное и главное политически искусно замаскированное сопротивление российского нефтегазового лобби, и выглядят, мягко говоря, несколько неуклюжими. Мотивация российских нефтяников достаточно ясна: не так уж чтобы «удержать» Украину на «нефтяной игле», а скорее сохранить западноевропейские рынки сбыта. Впрочем, нынешнему украинскому руководству впору бы поучится даже не столько искусству экономического расчета последствий принимаемых политических решений в нефтяной отрасли, сколько умению простраивания геополитических векторов влияния, способных привести к необходимым коммерческим результатам.

Иллюстрацией столь сложного политологического посыла может стать ситуация с позицией Украины как одной из ведущих стран-транзитеров углеводородов на европейском материке. По крайней мере, так руководство страны преподносит статус нашей страны на переговорах с существующими и потенциальными партнерами в нефтегазовой сфере. При этом, в течение нескольких последних лет, «транзитный статус» все больше начинает походить на миф, рассыпаясь под ударами реально заключенных контрактов, идущих в разрез с заявленными нефтяными интересами Украины.

Поширення демократії, глобалізація суспільно-політичних процесів, вступ людства в інформаційну добу свого розвитку ставлять на порядок денний необхідність оптимальної організації суспільних ресурсів у відповідності з суспільно корисними цілями.

В новітніх історичних умовах, коли людство зливається в єдиний антропокосмічний науково-техно-натурний комплекс – ноосферу, суспільно-політичні процеси, яким притаманні втрати ресурсів, стають вкрай небезпечними, бо можуть стати неконтрольованими і викликати ланцюгову реакцію руйнації соціальної матерії як в окремих країнах, так і в глобальних масштабах.

В июле этого года средства массовой информации сообщили о том, что начальник разведки Черноморского флота контр-адмирал Королев назначен на должность заместителя начальника Разведывательного управления главного штаба ВМФ. Рядовое событие – офицер назначен на вышестоящую должность. Но есть одно но… В позапрошлом году на эту же должность был назначен контр-адмирал Дмитриев – начальник разведки ЧФ с 1998 по 2002 год. Сегодня Дмитрий Алексеевич уже начальник разведывательного управления штаба Военно-Морского Флота.

Не знаю, чем руководствовалось командование российского флота проводя новые назначения, но они явно выпадают из сложившейся многолетней закономерности. Раньше, как правило, «главными разведчиками ВМФ» становились офицеры, прошедшие школу управления разведкой Северного или Тихоокеанского флотов, осуществляющих разведывательное обеспечение стратегических соединений кораблей и подводных лодок. Видимо в новых условиях разведка Черноморского флота в чем-то занимает более важные позиции, чем разведывательные органы ТОФ и СФ. Не определяются ли «особые возможности» разведки ЧФ дислокацией ее частей?